10 февраля 2025 года могло бы исполниться 90 лет Далю Орлову, с именем которого неразрывно связана история советского кино.
О члене Союза кинематографистов России, кинокритике и сценаристе Дале Орлове говорит Президент Гильдии кинодраматургов Алексей Алешковский:
«Даль Орлов сегодня мог бы отметить свое 90-летие. Мне посчастливилось общаться с этим замечательным человеком, до старости сохранившим и ум, и бодрость духа, и прекрасное чувство юмора (не забыть, каким конферансом он одарил меня на день рождения вместе с Юрой Рогозиным). Человеком из великой плеяды созидателей советского кино. Клеветники пытались выставлять его косным советским чинушей из душителей свобод. Его неплохо знал мой отец, который ничего подобного не подтвердил. Фактчекинг нужен и в сплетнях: баловни судьбы вызывают зависть и злопыхательство в любой среде, кинематографическая — не исключение. Расцвет кинокарьеры Даля Константиновича пришелся на застой, — как и расцвет советского кино.
Светлая память!»
Фрагменты интервью Алексея Алешковского с Далем Орловым («Исповедь сына века»; журнал Story, 2018 год).
«…Даль Орлов, критик и драматург, один из ведущих знаменитой «Кинопанорамы» и главный редактор самого массового в мире киножурнала «Советский экран», в семидесятых оказался одним из главных чиновников отечественной киноиндустрии – своим среди чужих и чужим среди своих. Сегодня он вспоминает о себе во власти и о власти в себе.
<…>
– Вы в 37 лет стали главным редактором всего советского кинематографа. Для СССР 1972 года — довольно скоростной взлет социального лифта. Он вас как-то изменил?
– Меня еще сделали членом коллегии министерства. Я там был самым молодым. Когда это произошло, я опупел от неожиданности. Опупела Алена моя, красавица (жена, советская супермодель Елена Изергина – STORY). Мы, я помню, сидели на кухне, и друг на друга смотрели: слушай, что с нами происходит? Был такой Семен Фрейлих, киновед знаменитый. Вон, у меня вся серия его книг стоит. Мы тогда дружили. Он мне звонит, говорит: слушай, ни до кого нельзя дозвониться, все обсуждают твое назначение. Это была разорвавшаяся бомба во всем кинематографическом мире (смеется). До меня на этой должности больше двух лет не выдерживали, а я просидел больше четырех. Поскольку я человек ответственный, у меня сразу началась стенокардия. Поехал в санаторий, в Сочи. Там зав. терапевтическим отделением красивая была женщина, кстати, депутат Верховного Совета. Она мне сказала: вот, набирают вас, молодых ребят, выжимают и выплевывают…
<…>
– Откуда такое имя — Даль?
– В честь Дальнего Востока. Это же, надо понимать, 1935 год: Игорь Таланкин – Индустрий, Нонна Мордюкова – Ноябрина, Элем Климов – Энгельс, Ленин и Маркс. А я — Даль. Родители хотели мою сестру, она на 5 лет меня младше, назвать Ангарой: отца перевели в Иркутск, где нас начало войны и застало. А там река Ангара, так красиво! Потом все-таки назвали Людмилой. Мама мне в 16 лет говорит: может, поменяешь имя? Нет, говорю, уже привык. «Д.Орлов» сначала подписывался. А где-то с середины работы в «Труде» мы с Витей Орловым, — он был хороший поэт и песни писал, — чтобы нас не путали, договорились подписываться полными именами.
<…>
– А путь из газеты в кино был обдуманным или случайным?
– Сначала меня уговорил Сурков идти к нему в замы главного редактора в «Искусство кино». Сурков был виртуозом в понимании духа времени и начальства. Причем он был настолько хитер, что иногда проигрывал из-за того, что переигрывал. И вот у него я начал осваивать кино всерьез. За три года работы в журнале, считайте, как ВГИК окончил и сдал все экзамены. У меня вот эта стена киношная (показывает на стеллажи с книгами), вся приобретена у букинистов. Это не просто все куплено, а еще и изучено. И вот я постепенно стал отличать: кто, чего и как. Уж не говоря о том, что именно в редакции я пристрастился смотреть фильмы, у нас постоянно закрытые просмотры были. И тут происходит вот эта история с моим назначением в Госкино. Представьте расклад: Евгений Данилович Сурков пришел на должность главного редактора журнала с должности главного редактора Госкино, которую теперь предлагают его заместителю. Реально это происходило так: вызывает меня Ермаш (председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по кинематографии – STORY), его только назначили. При этом не просто его назначили, а вышло постановление ЦК о кинематографе, где главный раздел был «Улучшение сценарного дела в стране». Вот так было там написано. Кино, которое было до этого «комитетом по кинематографии при совете министров» стало «комитетом по кинематографии совета министров», то есть, настоящим министерством, со своим творческим главком и производственными подразделениями: студиями, фабриками пленки, технического оборудования…
– То есть, Госкино и было всей индустрией?
– Конечно. То, чего сейчас нет, и это очень чувствуется. Вот это все хозяйство стало министерством, во главе которого был поставлен Ермаш, головной главк назывался главной сценарной редакционной коллегией, а главным редактором стал молодой человек по имени Даль Орлов, которого и в кино-то еще никто толком не знал. Ну, мелькал я на каких-то фестивалях кинематографических, не более того. Любой из кинематографистов считал, что его должны были бы назначить. Но почему этого?!
– Действительно, почему?
– При наших первых беседах Ермаш мне сказал: ты ни с кем не связан. А я, действительно, ни с кем не был связан, ни с какими группировками – девственно чист. В кино ведь всегда кипели страсти, причем уходящие еще во времена гражданской войны (смеется). Там любили друг друга и ненавидели. Рвались к творчеству и кассе. И вот это было одним из условий, что я ни с кем не был связан и не буду. А другое – не писать сценариев. Он мне так сказал: эти свои пьесы ты пиши, а сценарии – не надо, не подставляйся. И еще наставил: будь бдителен, к тебе и через жену подбираться будут…
<…>
– … Выхожу из отпуска, Ермаш снова меня вызывает: а как ты смотришь на то, что мы тебя сделаем главным редактором и членом коллегии комитета? Мой вопрос был «проработан» заранее, я уверен. Включая КГБ и так далее. Так что я сразу дал согласие, я же спортсмен! Ни хрена себе! И тут Сурков начинает мне звонить по ночам: Даль Константинович, вы не представляете, что это такое на самом деле! Во-первых, учтите: по каждому фильму вам нужно будет выступать первым. Сидит, предположим, человек сорок, показывают тебе фильм, сидит коллегия, а ты должен выступать первым. Ты его должен сразу оценить, разобрать. Если говно, объяснить, почему говно. Если хороший, значит аргументировано восхититься. Но ты можешь восхититься, а на это начальник потом скажет, что говно. Опасно первым. Всегда лучше послушать, а потом подвести итог. Второе: вы будете говорить со сценаристом, выворачиваться наизнанку, объяснять ему про диалоги, про повороты сюжета, про блеклость некоторых персонажей. А он будет смотреть на вас и думать только об одном: запустит или не запустит. Это он меня так отговаривал, но было уже поздно.
<…>
– Устройство советского кинематографа вам представляется более логичным, чем сегодняшнее?
– Смотря для чего. С точки зрения того государства, это была идеальная организация работы. Все уже забыли, что этот грандиозный кинематограф работал в кредит! В начале года у Госплана брали кредит в размере 100 миллионов рублей, а в конце года возвращали миллиард. 1000 процентов прибыли. В течение многих лет. У меня где-то лежит список фильмов, которые при мне вышли, когда я работал в Госкино. Делали каждый год 150 картин, не считая мультипликации, из них штук 15 — те, которые до сих пор идут. И многое из того, что тогда считалось посредственным, сейчас — уже классика.
<…>
– А с Тарковским при вас уже было?
– При мне сдавалось «Зеркало». И «Сталкер» — не до конца. Только начинались эти муки. Мы с Джеммой Фирсовой (редактором Госкино – STORY) сидели вдвоем, смотрели забракованный им материал (Тарковский объявил браком снятый Георгием Рербергом первый вариант фильма, и получил средства на пересъемку картины – STORY).
– Он действительно был браком?
– Да ерунда полная, по-моему! Все было снято в этаком едином бутылочном оттенке. С точки зрения резкости и прочих технических кондиций — все нормально. Вполне можно счесть за выполненную режиссерскую задачу, за художественное решение. Но с Тарковским носились, Ермаш его считал режиссером выдающимся. Ермашу надо отдать должное – он бездарей от талантов отличал. Другое дело, что с талантами и ему мучиться приходилось. Но он это делал уверенно, легко, квалифицированно. Складывалось впечатление, что Тарковский все делал для того, чтобы ему забраковали картину: то ли уже собирался уезжать, то ли еще что-то такое. На мой взгляд, способностей драматурга у него не было, и картина не получалась. Видимо, поэтому он и был заинтересован в том, чтобы «Сталкера» закрыли. Тогда бы возник хороший скандал, и пошло-поехало. И Ермаш решил – не дадим ему закрыть картину. Он сказал: снова даем 800 тысяч метров пленки. Но Тарковский и на этом не успокоился: тогда, мол, буду делать 2 серии! Ермаш пошел и на это.
– А две серии — лишние деньги?
– Еще бы! И за сценарий почти двойная цена, и за фильм. Ермаш говорит: ладно, давай, переснимай. Все ему разрешили. Такого в природе больше не было.
– Много вам приходилось собачиться с известными кинематографистами?
– Конфликты были. Это то, о чем меня предупреждал Сурков. Но с талантливыми я всегда договаривался: с Эфросом, с Битовым, с Урусевским, с Розовым, с Никитой Михалковым, с Андроном Кончаловским… Помню, Андрей Битов с Эфросом пришли. Я рассуждал по поводу сценария, придрался к тому, что есть там каких-то два второстепенных персонажа, не очень выразительных. На что мне Андрей Битов и говорит: может, это не страшно, если в фильме только два второстепенных персонажа невыразительны? Посмеялись, конечно. Увлекся, собой тоже надо руководить. Но когда налетаешь на графоманов… Я же говорю: за 10-15 картин можно было быть спокойным, а остальное — поток. Нет талантливых людей на 150 картин. Денег хватит, а талантов не хватит. Их и сейчас нет, и в Голливуде точно то же. Когда начали говорить по поводу постановления ЦК, ведь я же серьезно воспринял этот лозунг, поскольку был молодой и глупый, абсолютно не обтертый в бюрократических делах. Вот этот лозунг — «улучшить сценарное дело в стране» — я и принял как руководство к действию, начал улучшать.
– Получилось?
– Это невозможно улучшить. Этот процент будет соблюдаться. Но, прекратив процесс отбора, оценки, селекции, мы получим то, что имеем сейчас.
– Вы можете сказать, что для вас работа в кино была самой главной в жизни полосой?
– Сложно мне на это ответить, потому что я в этом смысле несчастный человек. Всегда ощущал нехватку таланта, одаренности: страдаю, чувствую, как надо, а дотянуться не могу. Хотя чем бы я не занялся, довольно быстро начинаю это делать хорошо. Театр: сначала критик, стал членом ВТО как театровед. Дальше начал писать пьесы, вступил в Союз писателей как драматург. Все бросил, с нуля начал заниматься кино. Когда прошел облом 1986 года, 5-ый съезд (кинематографистов – STORY), и все посыпалось, встречаю Сизова (Николай Трофимович Сизов, с 1970 года заместитель председателя Комитета по кинематографии при Совете Министров СССР, в 1971—1986 генеральный директор киностудии «Мосфильм» – STORY). Вот такой был мужик! (Орлов показывает большой палец) Говорит: зайди как-нибудь. Ну захожу, он спрашивает: ну и что ты обо всем этом думаешь? — А что тут думать, сейчас разбиваем горшки, потом придется черепки собирать. Он говорит: да, ты прав, не знаю, что теперь будет, тебе-то хорошо – ты сценарии писать умеешь. А так и было. Переписал сценарий про Капабланку, который надо было спасать, мне говорят: старик, ты написал американский сценарий! И картина пошла. Когда я начал заниматься мемуарами, выяснилось, что это очень сложное дело. Я скупил эти мемуары, у меня их полки стоят! Я же их все прочитал, смотрел, как люди делают. Некоторые – бездарные, некоторые – блеск. Надо учиться. Недавно два года подряд в ЕГЭ были фрагменты из моей мемуарной книги. Наверное, и это уже пошло. Жаль, что скоро помирать. Но обратная сторона медали – ничего до конца. Дохожу до какого-то уровня и начинаю терять интерес. Вот эта жадность к перемене впечатлений — то ли от дилетантизма, то ли от неглубокого ума. Прежде всего, от недостатка одной настоящей одаренности, которая все бы отняла и только на одном сосредоточила. Такой легковесный артистизм широкого свойства. Я и первый раз женился только оттого, что та девочка пахла гримом. Ночью понюхал и опупел, три месяца был женат. Актриса, понимаешь.
– Кстати, о Пятом съезде. В вашей книжке «Реплика в зал» вы говорите, что Союз кинематографистов развалили Горбачев и Яковлев. По-вашему, зачем им это было надо? Хотели как лучше, а получилось как всегда?
– В том виде, в котором это было сделано, это преступно. Понимаю, выхода не было. Но, вы думаете, у Яковлева был план перестройки кинематографа? (Горячится) Да ты прочитай в своей жизни хоть один сценарий и пойми, как он делается! Я уже не говорю, как снимается фильм! Но ты же этого ничего не знаешь! Так какого ты тогда сидишь и рулишь этой оравой?! А это так называемые творческие люди – они в организационном смысле самые безответственные! Вот сейчас говорят: надо, чтобы собрались творческие люди, авторитеты, чтобы они решали — что запускать, что не запускать. Глупость! О себе скажу: в той степени, в какой я творческий человек, я субъективен, меня назначать на должность нельзя, потому что я буду ломить только так, как я это себе представляю! …»
